"Их еще живыми закапывали": история последней свидетельницы расстрелов в Бабьем Яру Раисы Майстренко

11 минут
80,9 т.
'Их еще живыми закапывали': история последней свидетельницы расстрелов в Бабьем Яру Раисы Майстренко

OBOZREVATEL публикует собранные нашей корреспонденткой в разные годы свидетельства спасенных из Бабьего Яра и тех, кто спасал других, рискуя собственной жизнью, когда в Киеве массово уничтожали еврейское население.

С Раисой Майстренко, которой было всего три года, когда она попала в пекло Бабьего Яра и чудом оттуда выбралась, мы познакомились несколько лет назад. Вплоть до своего 80-летия Раиса Вадимовна, известная в Киеве хореограф, руководила ансамблем танца "Оболонь".

"Научитесь, пожалуйста, считать людей"

Хотела наведаться к Майстренко и в нынешнем году, однако сразу в нескольких организациях, которые непосредственно занимаются памятью о Бабьем Яре, сказали: "Что вы, ее уже нет в живых!". Кто-то утверждал: мол, выбравшихся из Яра в Киеве вообще не осталось. Кто-то ссылался на... Википедию: да вот же написано, что жив один-единственный Михаил Сидько (его история спасения и от расстрела, и из сырецкого концлагеря, где над детьми ставили ужасающие опыты, тоже невероятна, и мы обязательно постараемся рассказать ее нашим читателям), его ведь даже в Кнессете награждали – как последнего, кто выжил...

Видео дня

К счастью, мне в голову пришла мысль позвонить в ансамбль. И преемница Раисы Майстренко, нынешняя худрук Анна Минаева, просто опешила: "Как??? Господь с вами, жива Раиса Вадимовна! 5 октября возле дома по ул. Саксаганского, 131, где жила она в военные годы, установят памятный камень. Она тоже обещала быть". Точно так же был удивлен сын нашей героини Алексей Майстренко: "Интересно, с чего это все так решили? Да, у мамы не всё в порядке со здоровьем, за ней нужен уход, многое стала забывать... Но мама жива, а значит, есть в Киеве спасшиеся из Бабьего Яра. Даже если кому-то в нашем государстве, может, и хочется, чтобы они поскорее "закончились"...

Раиса Вадимовна Майстренко и ее юные воспитанники.

Глупо, неловко и неприятно сообщать людям о том, что их давно "похоронили". А тем, кому такое сообщают, наверняка обидно это слышать. Поэтому всех тех, кто по долгу службы обязан был знать (ну, скажем, накануне 80-летия трагедии поинтересоваться), сколько у нас в стране выживших в Бабьем Яру (чтоб хотя бы на торжественных мероприятиях называть правильную цифру и в тот же израильский Кнессет передать корректные данные), хочу попросить о небольшом одолжении.

Научитесь, пожалуйста, считать людей. В случае с Бабьим Яром это гораздо проще, чем подсчитывать деньги.

К 80-й годовщине памяти по погибшим в Бабьем Яру OBOZREVATEL уже публиковал воспоминания праведницы народов мира Софии Яровой и спасенного Василия Михайловского.

"Фашисты с автоматами гнали колонну пожилых мужчин в одном белье, избитых, окровавленных..."

"Мне было всего три года, когда произошла эта трагедия, – вспоминала Раиса Майстренко. – Жили мы тогда на Саксаганского, 131: я, мама, папа, старший братик Валик, дед Петя (папин отец) и его жена, папина мачеха, бабушка Таня. Отец мой – украинец, Лымарев Вадим, а мама – еврейка Циля Ковкина. Бабушка рассказывала, что мамины родители очень противились этому браку: не хотели отдавать дочку за нееврея, да еще с ребенком от первой жены. Папина первая супруга умерла от чахотки, когда их сыну Валику было всего несколько месяцев... Но мама не послушала и за папу вышла. С родными она общалась, однако к нам они не приходили – вплоть до того страшного дня, 29 сентября 1941 года.

Тогда к нашему дому подъехала подвода, груженая припасами и какими-то вещами, и подошла целая процессия – весь мамин род, человек 18–20: мой дед, Меер Ковкин, решил с семьей уехать в Палестину... "Циля, бери Раечку, ты с нами".

Поверив в обещанную Палестину, люди целыми семьями шли в Бабий Яр.

Мама, конечно же, видела эти объявления – о том, куда и когда прийти всем евреям города Киева, – но дедушка Петя ее отговорил: "Не ходи! Мало ли что произойдет в дороге?". Но когда приехал ее отец, мама не посмела его ослушаться, стала собираться. Разлучать меня и братика она даже не думала: мол, если я и Рая в Палестину, то и Валик с нами.

"Не пущу! – будто что-то чувствовал дед Петя. – Циля – наша невестка, часть нашей семьи, да мы себе в жизни не простим, если с ней и детьми что-то случится! Что мы сыну скажем?". Бабушка Таня причитала, просила нас не забирать. В итоге, после долгих споров, старшие решили: Циля и Рая едут в Палестину, а Валика к нам потом привезут, когда мы там устроимся. Бабушка Таня пошла следом за процессией – нас провожать.

Народу было видимо-невидимо! Люди толкали перед собой какие-то тачки, тащили чемоданы и узлы, катили коляски, стариков, которые не могли идти сами, несли на одеялах...

Сейчас говорят, у евреев была возможность эвакуироваться и советская власть им чуть ли не предлагала это сделать, прямо по домам ходила. Не знаю. Бабушка моя такого не помнила, чтоб к маме моей кто-то приходил и предупреждал ее как еврейку и жену красноармейца. И потом, если бы люди знали, какой ад их ждет, разве было бы их тогда так много? Только в первые два дня расстреляли около 36 тысяч! Неужели не эвакуировались бы, если б могли?..

Но тогда никто ни о чем таком не думал. Шли себе и шли. Первая остановка была возле стадиона "Старт" на Куреневке. Помню, мне очень хотелось есть, и я крутилась возле каких-то банок с вареньем, больших, блестящих, с широкими горлышками, обвязанными белой тканью. Очень хотелось открыть и попробовать, но сил было мало, сама не могла... И вдруг какие-то крики, плач, люди побежали вперед – смотреть, что происходит. А там фашисты с автоматами гнали колонну пожилых мужчин в одном белье, избитых, окровавленных... Позже я спрашивала у родных: что это за белые дедушки? Оказалось, киевские раввины. Прежде чем расстрелять в Яру, их жестоко пытали, и они уже точно знали: никакая Палестина нам не светит.

К одному из раввинов из толпы бросилась молодая женщина: "Отец! Отец!" – ее стали оттаскивать, хватать за руки, за волосы, бить... "Да ну что ж вы за нелюди! – возмутилась моя баба Таня. – Может, они видятся в последний раз?". Потом наша колонна вновь тронулась с места, и уже ближе к Яру, возле еврейского кладбища, показались немцы с огромными овчарками и противотанковые ежи, послышались странные и страшные звуки – будто очередь пулеметная... Баба Таня схватила меня на руки, прижала к себе и больше не отпускала, даже мама не смогла меня у нее забрать.

"Бабушка, необразованная, но очень мудрая женщина, сообразила, что делать – вытащила паспорт и начала им креститься, приговаривая: "Смотрите, я русская! Рус-ска-я!"

Так мы подошли к месту, где разлучали семьи: мужчин толкали в одну сторону, женщин и детей волокли в другую. Тут уж моя бабушка, необразованная, но очень мудрая женщина, сообразила, что делать – вытащила паспорт и начала им креститься, приговаривая: "Смотрите, я русская! Рус-ска-я!". Это заметил полицай, подбежал, сбил ее прикладом на землю: "Ану цить! Тут усі жиди!". Удар был такой силы, что разбил бабушке плечо. Если бы пришелся на мою голову, размозжил бы точно.

Подошел немец, кивнул на нас: "Юде?". Полицай, правда, плечами пожал: "Каже, шо руська". Немец поднял бабушку за шиворот и из колонны выбросил. Все это время я висела у нее на шее, мамы рядом уже не было...

Обезумев от боли и страха, баба Таня побежала в толпу – и люди расступались, давая дорогу. Никто не остановил, и никто за нами не гнался. Увязалась только какая-то девочка лет 13-ти. Куда бежать, бабушка не понимала: она не киевлянка, из Чернигова, местность знала плохо. Мы спрятались на кладбище среди могил, и баба Таня, обнимая меня и ту чужую девочку, со слезами на глазах приговаривала: "Тише-тише-тише, тише-тише-тише...".

Так мы просидели до темноты, чтобы никто, не дай Бог, не заметил и не загнал опять в то жуткое место, а потом стали искать дорогу домой. Вскоре девочка сказала, что знает, где живут ее родные, и ушла, а баба Таня со мной на руках побрела домой.

По ее словам, трое суток она была вынуждена сидеть во дворе: меня нельзя было занести в дом. Как только мы переступали порог, я начинала дико кричать и плакать. "Видимо, в это время умирала наша Циля, – говорила бабушка. – Их же, несчастных, недобитыми, живыми еще закапывали...".

С того дня, как моя неродная баба Таня вынесла меня из ада, началась моя вторая жизнь. "Смотри, Рая, – сказали бабушка с дедушкой. – Навсегда забудь, где ты была и что видела. Забудь слово "юде", ты никогда его не слышала! Не дай тебе Бог где-то сказать, что твоя мама еврейка!". И у меня уже тогда появилась эта мысль: евреем быть опасно. К счастью, нас никто не сдал. Соседи знали национальность моей мамы, но даже не думали отдавать ребенка на верную смерть. А дворник Петр Иваныч, так тот вообще всех спасал, предупреждал об облавах – и мы втроем прятались в подвале: я, душевнобольной дед Аким (он чудом спасся от расстрела, пришел к родным помыться, а в то время больных из Павловки немцы уничтожили) и рыжая голубка. Немцы боялись голубиной почты и запрещали держать голубей, где видели – сразу стреляли или бошки скручивали. Но мы с Валиком нашу гулечку берегли, как зеницу ока.

Бабушка Таня, спасшая Раю, и дедушка Петр Лымаревы.
"Старшие настроили, что необходимость прятаться – это такая игра!"

В это трудно поверить, но даже в то жуткое время я была жизнерадостным ребенком. Меня старшие настроили, что необходимость прятаться – это такая игра: а ну, Рая, спрячься так, чтоб ни один глупый немец не нашел! И я сидела тихо, как мышь, в подвале – за грудой битого кирпича и стекла. Боялась лишь одного – чтобы дед Аким не закричал. Немцы в подвал не заходили – обычно или гранату кинут, или пару очередей в темноту... И нас ни разу не нашли, так хорошо я научилась прятаться! Но до сих пор помню начищенные до блеска немецкие сапоги на лестнице, дуло автомата и яркие вспышки...

А еще помню жуткий голод. Хотя у нас дома все работали, чтобы мы с братом могли выжить. Дед Петя клал печи – он был лучший в Киеве печник, до войны его в Мариинский дворец звали печку ремонтировать. Баба Таня ходила по селам менять какие-то вещи на муку, яйца... Правда, немцы могли подстеречь и всё отобрать, потому она то лесом, то полем шла, лишь бы не быть замеченной. Иногда такие вылазки длились сутки-двое. А сестра ее, баба Фрося, которая тоже с нами жила, шила и штопала людям одежду.

Знаете, Аня, какой день я запомнила, как самый счастливый? Немцы взорвали хлебозавод, и по улицам города текло тесто! Люди выбегали с мисками, кастрюлями, чтобы этого теста, хоть пополам с землей, но набрать, а у бабы Фроси, как назло, под рукой ничего не оказалось, и до дома далеко: что ты будешь делать? Но она находчивая была: сняла с себя трико, завязала штанины – и давай в трико тесто собирать! Притащила целый "мешок", напекла нам с братом коржиков... Казалось, что ничего вкуснее я не ела.

Под конец оккупации я уже даже в садик ходила – в Железнодорожном районе. Мы устали бояться. Я была беленькая, голубоглазая, на еврейку не похожа, да и фамилия Лымарева не еврейская. Вот нас с братом и отдали в сад. Иногда немцы, видя, как мы играем, подходили и угощали нас маковыми конфетами. Мы конфеты брали: ну, дети есть дети.

Когда наша улица оказалась в запрещенной зоне, мы перебрались на Соломенку к бабушкиным родственницам. Те ютились в малюсенькой квартирке вчетвером, но нас приняли. Помню, идем ночью, даже мы, маленькие, знаем, что за нарушение комендантского часа – расстрел, поэтому стараемся идти как можно тише. Впереди баба Фрося тащит больного деда Акима и успокаивает, чтобы не кричал. Ей так-сяк помогает Валик, который прячет за пазухой нашу голубку. Дальше – дед Петя с тележкой, груженой нехитрыми пожитками, и баба Таня ведет меня за руку...

А потом и из того дома немцы нас погнали, потому что хотели мертвый, пустой город оставить. Пришел, помню, офицер, по-немецки что-то кричит, грозится, кулаком по столу стучит... А переводчик переводит совсем другое: "Чтобы вы сейчас же вон пошли! А в другие двери зашли! Из города не уходить, завтра тут будут наши!" – и тоже бах кулаком по столу! Офицеру это понравилось, он этого парня даже по плечу похлопал: гут, гут! Хорошо, мол, переводишь, правильно.

Мы собрались, вышли, но только не из города отправились, а к себе домой, на Саксаганского. Приходим – а там полный дом народу, соседи тоже вернулись. Дворник изнутри ворота на большой замок запер и говорит: "Чтоб ни под каким предлогом никто со двора носа не высовывал, особенно дети!". На улице началась стрельба, взрывы, крики... Когда утром все улеглось, он открыл ворота, и мы увидели тела немцев, сваленные в кучу, и советский танк, из которого вылез танкист.

"Мать, как на Сталинку проехать?" – спросил он у бабушки Тани, которая держала меня на руках. А потом добавил: "И можно мне... подержать девочку?".

"Папа был тяжело ранен под Сталинградом, долго лечился в госпиталях и... женился на медсестре, которая его выхаживала. Еще не зная, что мамы нет в живых"

Так закончилась оккупация Киева, но не война. Все военные годы дедушка и бабушка искали и не могли найти ответ на вопрос: где же наш папа? До 1945 года он числился пропавшим без вести, никто не знал, жив ли он вообще. Мы ходили в концлагерь на Дарнице – украдкой давали пленным еду, бабушка пыталась что-то узнать о Вадиме Лымареве... Увы, ничего.

И вот после войны открылась правда. Папа был тяжело ранен под Сталинградом, долго лечился в госпиталях и... женился на медсестре, которая его выхаживала. Еще не зная, что моей мамы нет в живых. После войны он привез жену в Киев, но нас с братом в новую семью не забрали. У них родились трое своих детей, а мы так и остались с бабушкой и дедушкой...".

Погибшая в Бабьем Яру Циля Ковкина и ее дочь Раиса Майстренко.

Татьяну Ивановну Лымареву, спасшую маленькую Раю из Бабьего Яра, признали праведницей народов мира. Не имея своих детей, она всю жизнь посвятила воспитанию неродных внуков.

После школы Раиса Лымарева решила стать фрезеровщицей – узнала, что именно такая профессия была у мамы Цили. Да и помогать семье, приносить в дом какую-то копейку, очень хотела. Однако настоящей мечтой девушки были танцы, и потому она записалась в самодеятельный ансамбль при ДК "Большевик". Руководитель коллектива, известный балетмейстер Леонид Калинин, разглядел в худенькой, маленькой, легкой Раечке талант, и она стала заниматься серьезно. Настолько, что классическому танцу училась у настоящей примы – великой балерины Зинаиды Лурье.

В ансамбле Рая встретила свою судьбу: Валентин Майстренко тоже занимался танцами. И вместе, уже как профессиональная пара, они проработали на сцене больше 20-ти лет, объездив с гастролями все советские республики. Вырастили двоих детей, тоже творческих: сын Алексей – каскадер и актер, дочь Елена – мастер спорта по конному спорту.

"Когда я был маленьким, – однажды сказал Раисе Вадимовне муж, – я видел, как мимо нашего дома шла толпа людей – взрослые, дети... Потом я узнал: это были евреи, и шли они в Бабий Яр". "Возможно, в той толпе были я и моя мама", – призналась Раиса Вадимовна.

Став худруком танцевального ансамбля "Оболонь", она поставила танец, посвященный этой трагедии. "Он называется "Бабий Яр. Детство", – объясняла мне хореограф, – а между собой мы называем его "Менора": дети на сцене выстроены в форме семисвечника. Такого, как в Бабьем Яру, куда я каждый год хожу, чтобы постоять и подумать – о маме и о всех тех родственниках, которых у меня отняли...".

OBOZREVATEL продолжит собирать и публиковать истории спасенных и спасавших.