80-летие Бабьего Яра. "На детей пуль не тратили...": воспоминания тех, кто спасал евреев

11 минут
59,3 т.
80-летие Бабьего Яра. 'На детей пуль не тратили...': воспоминания тех, кто спасал евреев

Эта история уже давно должна была стать книгой или фильмом, потому что праведница народов мира София Яровая, много лет возглавлявшая украинскую ассоциацию праведников, спасавших еврейское население во время Холокоста, этого достойна. Прожив 95 лет, София Григорьевна ушла от нас... 29 сентября 2020 года. В 79-ю годовщину Бабьего Яра, не дожив до 80-й ровно год.

И сегодня, 29 сентября 2021 года, в 80-ю годовщину трагедии Бабьего Яра, где с 1941 по 1943 год немецко-фашистские оккупанты расстреляли, по разным подсчетам, от 70 до 200 тысяч человек, OBOZREVATEL начинает публиковать истории спасавших и спасенных.

"Мама очень хотела увидеть, что же за музей в Бабьем Яру создадут, упорно пыталась добиться, чтобы государство обратило внимание на праведников и их детей, которые еще живы, – говорит дочь Софии Григорьевны известная киевская художница и искусствовед Анна Яровая. – Каждый раз ходила на встречи с послами, мэрами, чиновниками, писала письма... И даже когда получала отказ – от миллиардеров, не стеснявшихся прислать дежурную отписку "нет средств", – не опускала руки: по-другому просто не могла".

Видео дня

Пять лет назад мы с Софией Яровой впервые встретились, и итогом этой встречи стала почти трехчасовая диктофонная запись: очень подробно, стараясь не упустить ни одной детали, моя собеседница вспоминала все то, что ей и ее семье довелось пережить в годы войны. И что пришлось вынести тем семерым(!) людям, которых Софья Григорьевна, ее мама Ефросиния Бойко и брат Александр спасали, рискуя собственными жизнями.

OBOZREVATEL публикует фрагменты надиктованных воспоминаний.

"Смотри, нас увезут в Палестину! Там меня вылечат, и я стану как все..."

– Когда произошла эта трагедия... Вы знаете, Аня, слова "трагедия" здесь мало – это зверство, ад! У меня филологическое образование, я учитель украинского языка и литературы, много лет проработала директором 189-й школы в Киеве, но я не могу подобрать нужное слово, которое описало бы то, что произошло в Бабьем Яру: до сих пор в голове не укладывается, как люди могут сделать такое другим людям... В 41-м году мне исполнилось 16. И я очень хорошо помню 29 сентября.

Юная София Яровая в годы оккупации Киева.

Жили мы на Красноармейской, 127, где сейчас сквер Марии Заньковецкой. И в нашем доме жил с родителями паренек Сема Бараш, студент. Он учился в Харькове, пока добрался оттуда до Киева, оказалось, что семья эвакуировалась. На фронт его не взяли – из-за ДЦП. Вы себе не представляете, как он радовался, увидев это объявление: "Все жиды города Киева и его окрестностей должны явиться в понедельник 29 сентября..."! Говорил: "Смотри, Соня, нас увезут в Палестину! Там меня вылечат, и я стану как все...".

То самое объявление. И то, что было после...

Уже на подходе к Бабьему Яру многим из тех, кто шел в колонне и кто эту колонну провожал, стало понятно, какая Палестина впереди, но было слишком поздно: очень немногим удалось вырваться, вытолкнуть или передать кому-то ребенка.

Очевидцем того, что происходило дальше, был мой родной дядя Петя – Петр Хоменко. Он воевал, попал в плен, когда немцы брали Киев, и содержался вместе с другими военнопленными в концлагере на Керосинной (ныне улица Шолуденко). В тот день его и таких же бедолаг, как он, пригнали в Бабий Яр закапывать трупы. Даже не трупы – тела. Как мертвых, так и тех, кто падал в яму еще живыми.

Он до конца своих дней не мог забыть то, что видел. Говорил: "На маленьких детей пули не тратили. Мать не хотела выпускать из рук младенца, так немец вырвал его, как тряпичную куклу, за ножку раскрутил – и в яму швырнул... Когда засыпали яму землей, эта земля ходуном ходила".

На следующий день пленных снова должны были гнать в Бабий Яр, но он не пошел – подобрал где-то в лагере ржавый кусок консервной банки и распанахал себе ногу: "Пускай я тут от гангрены сдохну, но в тот ад вы меня больше не поведете!". Помимо зверства, которое он видел, его потрясло еще и то, что с той стороны, откуда стреляли, он услышал нашу, украинскую, речь. Человек, который пошел на фронт, как только началась война (потому что не представлял, как можно не пойти, если враг напал), не мог представить, как можно этого врага поддерживать – быть полицаем, эсэсовцем, будучи украинцем.

До сих пор вспоминаю соседа Трофима, который, когда немцы вошли в город, выходил встречать их хлебом-солью на рушнике. А назавтра прибежал к нам домой, обезумевший, рвал на себе волосы и кричал моей маме: "Бойчиха! Немец Маню изнасиловал!". Маня – это дочка...

И моя мама ходила с этим Трофимом в комендатуру – жаловаться на немца. Хоть сама была почти неграмотная, потому что из села, сирота, выросла в наймах, к ней всегда бежали за советом, и она никому не отказывала в помощи. Потом это помогло нам спасти папу. Он тоже воевал, и тоже, как дядя, оказался в концлагере – на Дарнице. Как только прошел слух, что украинцев отпускают, если принести справку, что не коммунист и не еврей, под которой будет 10 подписей, мы бросились эти подписи собирать, и сосед, который немцев встречал, тоже за папу подписался. Но мы, забрав его из лагеря, все равно отправили из Киева в село к родственникам – от греха подальше, чтобы никто не донес.

София Яровая с мамой Ефросинией Бойко и сыном, послевоенные годы.

Говорят, в 30-е годы чуть ли не все друг на друга доносили: я тогда маленькая была, тот период не помню. Но в 40-е находились такие негодяи, которые сдавали евреев. И полицаи ловили тех, кто чудом спасся, и управдомы – в каждом дворе был поставленный немцами управдом, который обязан был докладывать, что и как.

"На ступеньках стоит немец, курит. Управдомша ему гордо: "Я вам юде привела!"

Была у нас соседка Соня Пикман. Муж у нее украинец, красноармеец, сразу пошел воевать. А она с детьми, пятилетней Нелей и четырехлетней Верой, осталась в Киеве. Что-то ей помешало в Бабий Яр пойти – то ли без мужа не хотела ни в какую Палестину, не знаю. В общем, где-то до января 42-го она жила у дворничихи, та ее пристроила в каморке, и весь двор Соне с девочками помогал: то муки принесем, то яиц, то яблок, что удавалось достать, тем и делились. Выйти, чтобы вещи какие-то поменять на еду, она не могла: сразу бы схватили.

И вот про эту Соню узнала управдомша. Вытащила ее и детей на улицу – и в комендатуру. Приходят (это Соня потом рассказывала), а на ступеньках немец стоит, курит. Управдомша ему гордо: "Я вам юде привела!". Отчиталась. А он посмотрел на эту Соню несчастную, на девчат... Девчата похожи были на отца: русые, голубоглазые – ну, обычные славянские дети. И немец молча развернул эту управдомшу к себе спиной, да как даст пинка под зад! Она – носом в снег... Потом еще раз глянул на испуганную Соню и говорит: "А ты, матка, вэк додому!". Та детей за руки – и бежать! Ну а далеко ты убежишь, если не сегодня, так завтра та гадина тебя снова в комендатуру отведет?

Ночью Соня пряталась у нас, и моя мама с тетей Галей, женой дяди Петра, разработала план. "Значит, Галка у нас детдомовская, так? Завтра ты, Галка, Соня и я сами идем к коменданту. Скажем, что Соня украинка и в том самом детдоме росла. Моя София в это время будет сидеть с Нелей и Верой. А ты, Сашко (это брат мой младший), тоже пойдешь к комендатуре, прикинешься нищим и сядешь милостыню просить. Если нас поведут на расстрел – виду не подавай, что нас знаешь, со всех ног домой! Берите Сониных девчат – и спасайтесь, идите к родственникам в Васильков, только не по дорогам, чтобы вас не увидели...".

Дочь Софии Григорьевны Анна вспоминает: "Мама бабушке на этом даже возразить не могла. Никто там не падал в ноги, не стенал: да куда ты идешь, мама, да что с нами будет?.. Была четкая установка: если надо спасать человека – значит, есть один вариант: спасать. И на следующий день они это дело провернули, разыграв для немцев целый спектакль".

Дочь Софии Григорьевны Анна Яровая.
"Я не думала, Аня, что будет на моей памяти еще война. Я думала, человечеству той войны хватило..."

– Мама и тетя Галя чуть ли не клялись в комендатуре, что знают Соню Пикман с детства, – продолжала София Яровая, – что фамилию ей дали в детдоме, а на самом деле она украинка. В кабинете сидел полицай, который всех троих знал, как облупленных, но не проронил ни слова, только улыбался. В итоге все пришли домой, живые и невредимые. Соне выдали справку, с которой она могла жить, не боясь, что ее сдадут как еврейку.

А вторая семья, за спасение которой нам с мамой в мемориале Яд Вашем (Иерусалим. – Ред.) присвоили это звание – праведники народов мира, – Липницкие. Они жили на Горького (сейчас Антоновича) и были соседями моей подруги Гали Вайнтроп. Отец у нее был еврей, но ее и маму не трогали: Галина сестра вышла замуж за полицая.

Сначала у нас прятался Сема Липницкий. Одну ночь – перед тем, как вернуться на фронт. Он был мясник до войны, его все в округе знали. Мама моя здорово рисковала, но разрешила ему у нас перекантоваться, помыться, переодеться, еды на дорогу дала... А Таня, жена его, успела эвакуироваться – со старшей дочкой Майей и маленьким Аликом. Только недалеко заехала: где-то в России или Беларуси в такую же мясорубку попала, еле вырвалась и пешком побрела домой, в Киев. Когда пришла – узнала про расстрелы и что евреям в городе не выжить. Какое-то время сидела в сарае у себя во дворе, но долго ты с детьми в сарае без еды просидишь?

Прибежала к нам ее соседка Вайнтропиха: "Фрося, Соня! Танька рыжая, соседка, вернулась! У нее из родных никого: сестру Лизу с детьми в Яру убили... Таньку мы прячем, но зять сказал, чтоб духу ее у нас во дворе не было, потому что расстреляют всех". В общем, оказалась Танька с детьми уже в другом сарае – в нашем. Но у нас тоже были соседи, к которым немцы захаживали...

Майя, тети Танина дочь, рассказывала мне потом:

"Алик маленький еще, не понимает, хнычет, а мама видит сквозь щелку, что немцы во дворе, и рот ему ладошкой зажимает. Я говорю: мама, ты что делаешь, братик задохнется! А она посмотрела на меня полными слез глазами и сказала: зато хоть ты выживешь".

Сейчас мы жалуемся, Аня, как нам тяжело. Да, непросто. Не самая благополучная страна. И денег не хватает то на то, то на это. И праведники многие, и их дети, которыми эти праведники рисковали, очень бедно живут, нищенствуют. Каждый год выпрашиваю для них у наших олигархов то по 200, то по 100 гривен. А тем, наверное, еще хуже: у тех никогда денег нет... Но такого ужаса, как тогда, когда мать готова была пожертвовать одним из детей, чтоб хотя бы другой жил...

Мэр Киева Виталий Кличко на последнем дне рождения Софии Григорьевны.

Я всегда, рассказывая об этом, плачу. Дочка каждый раз говорит: мама, хватит с тебя уже этих журналистов, только нервы себе мотаешь, а нам потом тебя в чувство приводить. Но рассказывать надо, пока жива. Хотя бы для того, чтобы это никогда не повторилось. Я не думала, Аня, что будет на моей памяти еще война. Я думала, человечеству той войны хватило...

Сема Липницкий с фронта не пришел: погиб в 44-м. Таня и дети войну пережили и вновь вернулись в свою квартиру. Мы их отвели в село – по проторенному уже пути, и там они скрывались. Там было все-таки легче, в том числе с продовольствием.

"Можете мне не верить, но самогонка спасла нас от расстрела"

Кто-то спрашивал: неужели на вас никто не донес? Ну, раз мы выжили, значит, нет. И в этом тоже заслуга моей мамы. Она умела выживать, как умеют только сироты. Находила общий язык с полицаями, чтобы нас предупреждали об облавах, пыталась быть в курсе всего и всем полезной: варила мыло, которого тогда остро не хватало, гнала самогон... Можете мне не верить, но самогонка спасла нас от расстрела – уже в 43-м. Мы нарушили комендантский час, ведут нас убивать, а тут, через дорогу, пьяные голоса: "Шнапс! Где шнапс?". Мама как услышала – стала кричать: "Пан, есть шнапс! Есть шнапс!". Конвоир прикладом ее лупит, а она кричит: "Шнапс! Сюда, шнелле, пан!".

Оказывается, выпить хотели немецкие солдаты, которые только что с фронта явились: это уже немного другие немцы были, не те, которые охраняли город. Ну, они что-то там между собой ругнулись, друг в друга автоматами потыкали, но конвоиры наши нас отдали, и мама вынесла немцам две сулеи самогонки. Никогда не знаешь, что в жизни пригодится...

"Софья Григорьевна была свидетельницей и события, которое известно как "матч смерти", – говорит Анна Яровая. – Реже вспоминала о нем, чем о Бабьем Яре, но когда говорила, тоже плакала. И очень возмущалась, когда кто-то убеждал, что это миф советской пропаганды".

Мне София Яровая тоже рассказывала об этом матче:

– Я была на стадионе "Зенит", на улице Керосинной, 9 августа 42-го года. И пускай кто угодно говорит, что немцы нашим футболистам не угрожали и никаких условий не ставили, я вам скажу: все, кто пришел на матч, знали, что выигрывать нашим нельзя. Это был матч-реванш: хлопцы уже выиграли у немцев со счетом 5:1. Те успокаиваться не хотели, потому и состоялась игра 9 августа. И наши играли с осознанием того, что победы им не простят.

Дело о "матче смерти" вели аж до 2005 года, насколько я знаю, и закрыли, поскольку связи между результатами игры и тем, что некоторых футболистов потом расстреляли, не нашли. Воровали, мол, с хлебозавода, саботировали, но не за игру... На самом деле, в тот день наши футболисты совершили настоящий подвиг. На стадион пришли униженные, оскорбленные, растоптанные люди – фактически рабы. С грузом страшных потерь. Никто не знал, когда окончится война и как окончится. А они не побоялись победить – во второй раз. Это был проблеск жизни посреди сплошной темноты! Это была наша надежда...

По словам дочери Софии Григорьевны Анны Яровой, надежда – это то чувство, которое не покидало ее маму до последнего дня. И именно надежда на то, что какая-то из украинских властей все-таки вспомнит о тех, кто признан праведниками народов мира и праведниками Бабьего Яра, побуждала ее стучаться во все двери.

Праведница народов мира София Яровая в последний год жизни.

"Маму знали все киевские мэры, Кличко у нее в гостях был, – вспоминает Анна Яровая. – И к Зеленскому она пробилась, правда, когда у нее были уже серьезные проблемы со здоровьем. Помню, 4 октября 2019 года записала ее к доктору: надо было воду из легких откачать. Ехать с мамой должен был Артем, мой сын. Я была в Дюссельдорфе – возила картины на выставку. Звоню узнать, как дела, а Артем: "Мам, а мы не в больнице" – и фото присылает... с Зеленским. Ну, думаю, дает наша бабушка стране угля! Как оказалось, попасть к президенту маме помогла Юля Голденберг, она руководит фондом "Для тебя" и очень помогает праведникам.

Мама очень болела за Владимира Зеленского и очень хотела его увидеть. Артем говорит: заходит президент, а наша Софья Григорьевна, учительница с огромным стажем, как бросится к нему! "Солнышко! Мальчик мой! Вы не представляете, как много мне нужно вам сказать...". Сын чуть под стол не залез! (Улыбается). Президент, правда, очень внимательно и душевно к маме отнесся, она ему минут 40 о проблемах праведников рассказывала, он слушал... Зато у Артема за спиной не переставали шикать какие-то люди – сотрудники аппарата, что ли. "Что это за сумасшедшая старуха? Где ее взяли? Уберите! Президент занят, у президента дела...". Конечно, маме мы об этом не сказали: в конце концов, не он же так себя вел...

Праведница народов мира София Яровая, благотворительница Юлия Голденберг, президент Украины Владимир Зеленский и первая леди Елена Зеленская встречались осенью 2019 года.

Надежды, что мама выкарабкается из болезни, было уже немного: все-таки возраст. Но лишать ее надежды на то, что проблемы, которыми она занималась всю жизнь, будут решены, тоже не хотелось. Она, видите, и ушла 29-го сентября. Будто чтоб еще раз напомнить об этой дате...

OBOZREVATEL продолжит публиковать истории спасавших и спасшихся из Бабьего Яра.

Как сообщал OBOZREVATEL, к 80-й годовщине трагедии в Бабьем Яру в 15 тысячах школ Украины проведут Национальный урок памяти.