На нищенскую пенсию и в доме, который 100 лет без ремонта: как живет киевлянка-праведница Бабьего Яра

14 минут
18,7 т.
На нищенскую пенсию и в доме, который 100 лет без ремонта: как живет киевлянка-праведница Бабьего Яра

Низенький покосившийся домик, которого не видно не то что за забором, но даже за деревьями, растущими во дворе. Не предполагала, что в Киеве до сих пор есть такие дома. Оказывается, есть – в частном секторе возле метро "Житомирская". Здесь, совсем рядом с новостройками и большими торговыми центрами, во флигеле дореволюционной усадьбы, которому больше ста лет, живут сестры Ольга Савенко и Татьяна Кобец. Старшей 87, младшей – 80.

Ольга Ивановна – праведница Бабьего Яра: будучи еще ребенком, помогала бабушке и маме спасать от расправы еврейскую семью. Ее удивительную историю я хотела записать и опубликовать в OBOZREVATEL аккурат к 80-й годовщине трагедии, но поговорить нам долго не удавалось: моей героине нездоровилось. Наконец, встреча состоялась – и с первых минут стало понятно: этот рассказ будет не столько о прошлом, сколько о настоящем.

Видео дня
"У нас теперь картошка в погребе есть! Уже не пропадем!"

Ольга Ивановна ждала меня на улице, у калитки.

– Я вам, Аня, на заборе мелом написала номер дома, а так бы вы нас не нашли, – улыбается. – Хотите знать, как живем... Сейчас все увидите.

– Это действительно тот самый дом, где вы в войну еврейскую семью прятали? – спрашиваю.

– Не совсем. Это флигель. У нашей бабушки, Людмилы Ксенофонтовны, до войны была большая усадьба. Видите дом за забором, ладный такой? Вот он – тот, где мы жили. И где прятали. Но он уже не наш. В 43-м году его задела бомба, у мамы не было денег и сил, чтобы восстанавливать, и один ушлый товарищ вызвался помочь. В итоге дом у нас он отобрал, а маму с двухлетней Таней на руках и меня выгнал. Нам остался лишь флигель, но места в нем не нашлось: квартиранты тогда жили, и не одна семья – несколько. Пришлось ютиться в сарае. Вон он, до сих пор во дворе стоит. Сейчас живем во флигеле, не в сарае, конечно, поэтому жаловаться грех.

Заходим в дом – становится понятно: в некоторых комнатах нет электричества. Однако жуткие трещины на стенах и потолке видны даже без освещения. Удобств в доме тоже нет: вода подведена, но ванная в жутком состоянии, а туалет как был, так и есть на улице, деревянный "скворечник", к которому женщинам нужно идти через весь двор.

Домик, где живут Ольга Савенко и Татьяна Кобец.
Ванная комната, которой давно нужен ремонт.
Даже при плохом освещении трещины на потолке и стенах отчетливо видны.
К этой двери и стене страшно прислоняться: как это держится, непонятно.

– Это не главная беда, вот у нас крыша текла – то была проблема, – рассказывает Ольга Ивановна. – Спасибо Юле Голденберг, которая руководит фондом "Для тебя". Если бы не Юля, не залатали бы крышу, да и вообще, не знаю, как бы мы справлялись.

У меня пенсия 2265 гривен, у Тани, после того, как немного повысили, – 3100. Прошлую зиму только за газ четыре тысячи каждый месяц платили...

Раз в месяц-полтора нам привозят продуктовый паек – от Юлиного фонда. Так хоть не пустой суп едим. Ну а с нынешнего года и фонд "Бабий Яр" стал немного баловать: когда продуктами, когда книг привезут. И еще одну проблему помогли решить: у нас было дерево аварийное, не сегодня, так завтра на эту несчастную крышу упадет. А срезать не за что. Так они посодействовали: к нам приехали люди, срезали.

– А как же доплата? Ведь указ президентский вышел – что с 1 июня 2021 года праведники народов мира, праведники Бабьего Яра и праведники Украины должны получать пожизненные стипендии.

– Может, и должны, но мы об этом не знаем. Праведницей народов мира была наша мама, Катерина Александровна Кобец. "Яд Вашем", в Иерусалиме, ей это звание присвоил, когда ее уже не было в живых. До сих пор медаль храним. Я – праведница Бабьего Яра, а Таня – дитя праведника: в 41-м году она только родилась.

Ольга Ивановна и Татьяна Петровна поддерживают в доме порядок, как могут, но на большее им просто не хватает средств.

Илюша Мительман, которого мы прятали, очень сокрушался: "Оля, ну как так, что тебе не дали статус праведницы народов мира?". Очень хотел добиться, но не успел. Его года три, как нет: умер в Германии... Мы не очень рассчитываем на доплаты – больше на самих себя. Я вот все лето цветами занималась: выращивала, продавала дачникам. И, представьте себе, наторговала на картошку – у нас теперь картошка в погребе есть! Уже не пропадем! Хотя что я про картошку – вы же про Мительманов пришли послушать?

Медаль праведницы народов мира Катерины Александровны Кобец.
"Значит, так, Маша. Никакая ты не Сара, и Сарой никогда не была"

– Мительманы появились здесь в 1935 году, – вспоминает Ольга Ивановна. – Переехали из Конотопа, устроились на квартиру к моей бабушке, она поселила их в этом флигеле. Большая была семья: Ной (отец семейства), его жена Мария (она была наполовину украинка, изначально христианка, но когда к нам приехала, уже приняла иудаизм и новое имя Сара), старший сын, глухонемой Боря, дочка Нехама, сыновья Лева, Додя и маленький Илюша.

Из всех детей один Илюша был сыном Марии Афанасьевны. Она вышла замуж за вдовца Ноя, у которого было четверо взрослых детей. Илюшка, мой ровесник, у них в 34-м году родился.

Когда началась война, Ама (так дома звали Нехаму) ушла на фронт: она как раз закончила медицинский. Лева и Додя записались в армию. Остались Ной, Боря, Мария Афанасьевна и Илья, с которым мы с раннего детства были неразлучны. И тут это объявление: "Все жиды города Киева...". Что вы, Аня, думаете? Они собрались и пошли в Бабий Яр! Бабушка моя отговаривала: "Маша, ну куда вы идете? Вы же наши, украинские, конотопские, какая вам Палестина?". Мы очень дружили с этой семьей – самые порядочные квартиранты бабушкины были. Платили исправно, вежливые, спокойные... Но они решили – и пошли!

Расстрелы в Бабьем Яру. Архивные фото.

У Марии Афанасьевны в паспорте было написано, что она украинка. И по какой-то случайности она догадалась этот паспорт показать немцу по дороге в Бабий Яр: мол, а мне что делать, меня возьмут в Палестину или здесь оставят? Немец посмотрел – ее и Илюшу из толпы вытолкнул: пшла вон! Мария стала звать мужа, но ни его, ни Бори поблизости уже не было... Куда ей, с ребенком? Пришла домой. Рассказала, что там: она уже поняла, что евреев никуда не везут, а уничтожают на месте...

Бабушка моя была мудрой женщиной. Она, собственно, и построила всю эту усадьбу и флигель, где жили Мительманы и еще несколько семей. Будучи дочерью священника, знала, что это такое, когда тебя могут убить за происхождение. Послушала Марию Афанасьевну и говорит: "Значит, так, Маша. Никакая ты не Сара, и Сарой никогда не была – это во-первых. И никого из семьи Мительманов не осталось – это во-вторых. Если немцы зайдут – Илюша наш мальчик. Мой внук, моей Катерины сын".

Так усадьба семьи Кобец выглядела до революции.
"Бабушка командовала: "Оля, бери Илью – лезьте в погреб!". Он очень боялся крыс, а со мной было не так страшно"

– Наша семья, Аня, была бабским царством: бабушка, мама, я. С отцом моим мама разошлась, встретила Петра – отца Тани. Но как война началась, он на фронт ушел – больше мы его не видели. Танёк уже без него родилась. Так получилось, что мы сестры, но я – Ивановна, а младшая – Петровна. И вот после 29 сентября 1941 года в нашей семье появились еще двое – "дальняя родственница" Мария Афанасьевна и "братик" Илюша. Единственный наш мужчина – семи лет от роду.

Бабушка как домовладелица обязана была регулярно списки немцам в управу подавать: кто живет у нее. И всякий раз указывала, что евреи и коммунисты в нашем доме не проживают.

– А не заходили к вам немцы?

– Заходили, конечно. В таких случаях бабушка командовала: "Оля, бери Илью – лезьте в погреб!". Или в сарай. Он очень боялся крыс, а со мной было не так страшно, даже весело прятаться. Будто играем в игру.

Когда спрятаться не успевали, бабушка завязывала Илье уши платком (у него были большие, смешные такие уши), клала на кровать и укутывала одеялом: "Ой, пан, это хлопчик наш, болеет он сильно...". Немцы очень боялись заразных болезней, сразу: "Тиф?!". – "Да кто ж его знает? Может, и тиф... Третий день лежит, не встает". После этих слов немцы пулей вылетали из "тифозного дома"! (Улыбается).

За то, чтобы вовремя увидеть облаву и спрятать Илью, чаще отвечала я. Мне было лет семь-восемь, но я знала: провороню – нас всех убьют, и даже Таню маленькую не пожалеют. Чего мы только ни выдумывали! И этот тиф, и горячку, и все подвалы, сараи, кусты изучили...

Один раз учительница моя (она наблюдательная была, поняла, что к чему) вызвала маму и говорит: "Катерина Александровна, у вас живет мальчик. Очень прошу: езжайте в какое-нибудь село и покрестите этого ребенка". Мама с бабушкой так и сделали – Илью в охапку, в село, там нашли попа (немцы же разрешили церкви), упросили покрестить и повесили Илюше на шею самый большой крестик, который смогли найти. Чуть ли не как у самого батюшки (улыбается) – чтобы, если, не дай Бог, немец поймает, то ему даже в голову не пришло в штаны смотреть, проверять, юде или не юде...

"Что ты, Сара, готова отдать за сына?"

– Как соседи реагировали на то, что ваша семья прячет еврейского ребенка?

– Ох, Аня... В семье не без урода, а в нашем дворе урода было целых два. За стеной жила – ну, гадина из гадин, а не соседка! Шантажировала и мою бабушку, чтобы выделила ей жилье побольше, и Марию Афанасьевну. "Что ты, Сара, готова отдать за сына?" – представляете?

У погибшего Ноя в Киеве был брат, профессор-ортопед, жил на бульваре Шевченко. Таким ценным людям в первую очередь предлагали эвакуироваться, и этот профессор взял семью и уехал в Среднюю Азию, а ключи оставил родственникам – Мительманам. Так Мария Афанасьевна, чтобы откупиться, дала той соседке ключи от "богатой квартиры": мол, пойди, возьми себе что понравится, только оставь в покое ребенка! Когда после войны профессор вернулся в свое жилье, оказалось, что в квартире шаром покати: та змея не просто "что-то взяла", а все вынесла! Оставила голые стены...

А другая соседка, Осьмачка, похоронила старого мужа – и приняла молодого полицая. Ох и доставалось нам от него! Как выпьет, донимает бабушку: "Ты жиденка прячешь!". И нас с Ильей пугал.

На всю жизнь запомнила: кошка моя, Мурка, залезла к нему и украла кусок сала, так этот полицай поймал ее и повесил у нас на калитке. И нас с Илюшей привел смотреть: "С вами то же самое будет! Ты, жиденыш, все понял? А ты, мерзавка? Только троньте чужое!". Воевал, зараза такая, с детьми!

Мы, кстати, хоть какие голодные были, а чужое без спросу не брали. Пока дома было что-то, оставшееся от бабушкиной дореволюционной жизни, обеспеченной, она ходила менять это на продукты – на Евбаз. Помню, как тяжело нам было расставаться с ее любимым зонтиком – красивым, атласным, кружевным, как у венецианки, и с такой резной перламутровой ручкой. Зонтик ушел за стакан пшена...

– Нет слов...

– ...да это еще что! Когда ни вещей, ни самой нашей бабушки, умницы и советчицы, не стало, мы вообще с голоду пухли! А бабушку немец убил – в 42-м. То ли оттого, что была чернявая, смуглая, то ли кто-то донес, что у нас все-таки живут евреи, прицепился к ней на перекрестке офицер на машине: "Юде, юде!". Она: "Бог с тобой, пан, да где ж юде? Украинка!". А он за ней едет и талдычит свое: "Юде, матка, юде!". В итоге, видать, надоело ему – нажал на газ и сбил нашу бабушку. Она упала, получила тяжелые травмы, перелом бедра, сделалась лежачей – и вскоре умерла. Остались мама, я и Танек крошечная.

Память о бабушке, построившей усадьбу, – старинный комод.

Помню, мама ошпарила ногу, не могла даже стоять, не то что ходить – и добывать еду для нас и Мительманов тоже вошло в мои обязанности.

Ну а что я, восьмилетняя, могу? Ходила и попрошайничала. Самыми щедрыми были мадьяры – они давали сытный горячий суп. Было видно, что какой-то особой ненависти у них нет, меня они жалели, не обижали. А немцы – ох и жадюги! Подхожу, помню, с плошечкой: "Дядя, мама больная, брат-сестра опухли, дай, дядя, что-нибудь, я домой отнесу!". Так он гогочет, как гусь, и наливает мне... обмывки после кофе. Ну, кофе они варили, а потом посуду сполоснули...

А за углом у нас, на Львовской, был склад картошки. Таскать ее оттуда было строжайше запрещено: расстрел на месте! Но можно было подрядиться перебирать, и тогда немец, следивший за складом, разрешал взять себе мерзлую или подгнившую. Целый день я, как бельчонок лапками, перебирала ту картошку – в мороз, окоченевшими руками... И вечером принесла, гордая, узелок с заработанным "неликвидом". Мы эту картошку почистили, сварили, поели – и Тане маленькой дали: ну а что мы ей дадим? Боже мой, как ее, беднягу, рвало! Фонтан – до потолка...

"Смотри, как я хорошо умею считать: раз, два, три, четыре, пять, шесть... Оля, я насчитал у тебя ровно 120 болячек!"

– Я была такой надутый барабан на тонких, как спички, ножках, – вспоминает Татьяна Петровна. – И рахит, и чего только у меня не было. Даже ужасный абсцесс под коленкой, который нам советовали вскрыть, но докторша, жившая по соседству, сказала маме: "Ни в коем случае! Она у вас очень слабенькая, разрежете – не заживет". Посоветовала мазь, и эта мазь, слава Богу, помогла.

– Денег не было вообще, а мы не такие люди, чтоб не отблагодарить, – продолжает Ольга Ивановна, – и я помню, как мы с мамой тащили этой докторше резной бабушкин столик... Я тоже вся в болячках ходила: поскольку я попрошайничала, лазила везде в поисках хоть какой-то еды, на меня напала чесотка. Да такая, что слилась в сплошную корку из болячек! Стою над миской, пеленки за Таньком стираю, а руки так щемят, так щемят! Илюша увидел, что я от боли корчусь, подошел и говорит: "Давай, Оля, теперь я буду пеленки стирать". И всячески меня развлекал. "Смотри, как я хорошо умею считать: раз, два, три, четыре, пять, шесть... Оля, я насчитал у тебя ровно 120 болячек!". И смеется, и я с ним смеюсь: вместе нам было веселее все эти тяготы переносить.

А когда война закончилась, с фронта вернулась Ама, Илюшина сестра по отцу. В новом звании, капитан медицинской службы, и... в положении. Через полгода демобилизовался ее жених Федор, нашел ее и женился. Хорошая пара получилась, красивая. Только с ребенком горе: Ама родила больную девочку, умственно отсталую. А когда Амы не стало, Лену (так эту дочку звали) взял в свою семью Илья.

После школы он пошел учиться: головастый, толковый был парень, отличный математик! Работал в судостроении на Дальнем Востоке, затем перебрался в Киев – был начальником цеха на заводе имени Лепсе. К нам в гости ходил, но не так часто, как хотелось бы, и не его это вина, а моего покойного мужа, сумасшедшего ревнивца. Сам был – красавец писаный, вылитый Тихонов (на фото и впрямь будто двойник актера. – Авт.), а меня ревновал, как дурной! (Смеется). Хотя никогда у нас с Ильей шашней не было, Боже упаси! Как договорились в детстве, что брат, так и всю жизнь – брат...

Лева и Додя, родные братья Ильи, с войны не вернулись – погибли. Когда не стало Марии Афанасьевны и Амы, он решил уехать в Германию – с женой и племянницей Леной. Но перед отъездом сказал: "Оля, я хочу восстановить справедливость" – и послал мамины документы во все инстанции и мои. Именно благодаря ему мы получили свои звания. А видели бы вы, какое письмо он мне из Германии прислал! Такого трогательного письма я ни в одной книжке не читала, поверьте! (И я, конечно же, верю, ведь кому, как не Ольге Ивановне, разбираться в книгах: она много лет работала библиотекарем. – Авт.). Когда началась вся эта история с праведниками, я отнесла письмо Илье Левитасу. У него работала женщина, Бронислава, которая попросила: "Ой, такое письмо чудное, давайте мы его в газете напечатаем!". А потом она заболела, умерла – и так письмо потерялось...

"Вы говорите: "Что вам в первую очередь нужно?". Кулечек со здоровьем – и все!"

– Больше Мительман не писал вам?

– Он уже не Мительман был, кстати: когда Илья женился, он взял фамилию жены. Видимо, с детства запомнил, что евреем быть опасно... Мы общались, конечно же, и были еще письма, но именно о войне, о нашем детстве и Бабьем Яре больше всего было именно в том письме.

Когда Ильи не стало, жена его осталась доживать в Германии. Лену, увы, пришлось отдать в сумасшедший дом: присматривать и ухаживать за ней уже не было возможности. Я всегда говорю: нет денег – полбеды, нет здоровья – целая беда. Да еще если никому особо не нужен... Вот вы говорите: "Что вам в первую очередь нужно?". Кулечек со здоровьем (улыбается) – и все! Можно даже один – я с Таньком поделюсь!

Ольга Ивановна Савенко, праведница Бабьего Яра.

...На самом деле, нужно Ольге Ивановне и Татьяне Петровне не только это.

Не помешало бы, как минимум, привести в порядок стены и крышу дома и его утеплить. Отремонтировать ванную. Сделать теплый туалет – вместо "удобств во дворе", которыми так "комфортно" пользоваться, особенно зимой. Особенно когда тебе за 80. Обследоваться и решить первоочередные медицинские проблемы. Но на это у сестер банально нет средств. Да и не только на это – на еду порой не хватает.

Пока праведники Бабьего Яра в нашей стране живут за чертой бедности, все годовщины и встречи на высшем уровне – не имеют смысла.
Та самая прохудившаяся крыша...

– Зима придет – за газ будем платить выше крыши, останется тысяча гривен на двоих, – говорит Татьяна Петровна. – А мы же всю жизнь работали! Оля была делопроизводителем в воинской части, потом пошла в библиотеку, я рисовала елочные игрушки, пока фабрика наша не переехала в Клавдиево, а потом устроилась на завод "Точприбор": кто на руки мои посмотрит – не верит! Говорят: "Как ты, Таня, такими тоненькими ручками работала на таких станках?". (Улыбается). А так и работала. Как все. Не думая, что старость будет настолько нищей. Хотя она что, у многих обеспеченная?

Детей у Татьяны Петровны нет: она всю жизнь прожила с сестрой в этом флигеле, который обе считают родным, любимым домом и памятью о маме с бабушкой. У Ольги Ивановны есть дочь и сын, оба тоже пенсионеры. Сын, 68-летний Александр, живет через стенку. Уже 12 лет он ухаживает за тяжелобольной женой, у которой рассеянный склероз...

Думаю, дальше расписывать "прелести" такой жизни не надо. Надо – чтобы те, в чьих силах помочь, просто примерили такую жизнь на своих бабушек-дедушек. На своих родителей. На себя.

OBOZREVATEL уже начал искать и собирать вокруг этой темы неравнодушных, и первый вопрос, который нам задают: "А с чего там начать?".

Подскажу. Хотя бы с тех самых выплат, пожизненных стипендий, которые в нынешнем году учредил президент Зеленский. Ольга Ивановна Савенко, праведница Бабьего Яра, имеет законное право на такую помощь, однако в списке тех, кому эта помощь полагается, ее почему-то не оказалось. Список можно расширить – если соответствующий акт подадут в Кабмин Министерство культуры и Институт национальной памяти.

Три прожиточных минимума в месяц от государства – небольшая сумма. (В нашей стране есть люди, которые в день тратят гораздо больше). Но когда речь идет о пенсионерках, пытающихся вдвоем прожить на пять тысяч гривен, выбирая между лекарствами, продуктами и коммуналкой, мне кажется, нужно не раздумывать, а просто сесть и за пять минут напечатать этот, простите, чертов акт. И выплатить то, что полагалось выплачивать с 1 июня.

Потому что пока праведники Бабьего Яра в нашей стране живут за чертой бедности, все годовщины и встречи на высшем уровне, все высокопарные речи чиновников и красивые песни поп-звезд, все визиты глав государств и все кристаллы Марины Абрамович – не имеют смысла.

Ранее OBOZREVATEL рассказал историю Раисы Майстренко, чудом спасшейся из Бабьего Яра.

Мы продолжим собирать истории спасенных и спасавших – и, конечно, будем следить за тем, как обстоят дела у Ольги Ивановны и Татьяны Петровны. Те, у кого есть желание и возможность им помочь, могут обратиться в редакцию.