"Чтобы спасти маму от немцев, мой папа-врач прятал ее в морге": воспоминания о Бабьем Яре

11 минут
32,7 т.
'Чтобы спасти маму от немцев, мой папа-врач прятал ее в морге': воспоминания о Бабьем Яре

OBOZREVATEL продолжает публиковать собранные нашей корреспонденткой в разные годы свидетельства спасенных и спасавших – людей, продемонстрировавших невероятное мужество и человечность в те дни, когда в Киеве, в Бабьем Яру, массово уничтожали еврейское население.

Вторая история (первую, о праведнице народов мира Софии Яровой, которая вместе с мамой и братом спасла от гибели две еврейские семьи, читайте здесь) тоже достойна экранизации. Главная ее героиня, киевлянка Нина Гудкова, в годы оккупации руководила детским домом на улице Предславинской и, рискуя не только своей жизнью, но и жизнью собственного ребенка, спасла 12 еврейских мальчиков.

"Мама не считала себя героиней и никогда не смотрела фильмов о войне"

– Были еще и девочки, – вспоминает сын Нины Никитичны Юрий Зайченко, известный украинский ученый, доктор математических наук, профессор Национального технического университета "КПИ" имени Сикорского, – но с девочками было проще: кудряшки остригли, надели всем одинаковые платьица... А мальчики, они же обрезанные, их приходилось прятать. Когда в детдом заходили полицаи или немцы, мама укрывала ребят в бельевой комнате, под лестницей, и они, даже самые маленькие, которым по четыре, по пять лет было, сидели тихонько, как мышки, боясь дохнуть...

Видео дня
Профессор Юрий Зайченко и его мама, праведница мира Нина Гудкова.

Мама была врач-педиатр. Сначала в медтехникуме на акушерку выучилась, затем в институте на детского врача. Для нее не было такого вопроса, спасать или не спасать детей. Конечно, спасать! Изначально это был детсад – она садиком заведовала. Но с приходом войны туда стали прибиваться сироты: кто-то сам пришел, чтобы не умереть от голода, кого-то привели и оставили... Не только еврейские дети – и украинские, ромские, всякие. Но много еврейских появилось именно после расстрелов в Бабьем Яру.

Я родился в апреле 1942-го – когда произошла эта трагедия, мама была мной беременна... Никогда не спрашивал, боялась ли она, что ее расстреляют за укрывательство еврейских детей. Просто понимал, каким она была человеком. Да и узнал о ее подвиге довольно поздно – в 80-е. Лишь один раз она обмолвилась, что очень переживала, как бы не донес кто-то из сотрудников, но, к счастью, все оказались людьми: ни один даже не подумал пойти в комендатуру или шепнуть полицаям.

О том, что мама спасала детей, впервые рассказал Василий Михайловский – один из мальчиков, которых мама прятала. Встретились они случайно, в Киеве: он, уже взрослый, шел со своей приемной матерью, Бертой Савельевной Михайловской, которая тоже в медицине работала, в 10-й городской больнице, а навстречу – моя мама. Берта Савельевна узнала ее и говорит: "Смотри, сынок, эта женщина тебя спасла". А уже в начале 90-х вышла большая статья в газете "Крещатик": Михайловский рассказал свою историю, после чего начали откликаться еще и еще мальчики, девочки... Сначала маме присвоили звание праведницы Бабьего Яра, а затем мемориал Яд Вашем в Израиле удостоил ее звания праведницы народов мира. Это был 1995-й год, мамы, к сожалению, уже не было в живых, и за ее дипломом поехали я и моя жена.

Знаете, мама не считала себя героиней и никогда не смотрела фильмов о войне. Наверное, потому что каждый день видела самую страшную сторону войны – сиротство. Папа тоже не считал, что совершает подвиг: он в войну работал на железной дороге, специально остался в Киеве, чтобы передавать подполью сведения о немецких эшелонах. Каждый день рисковал жизнью, но время было такое, и они с честью это время выдержали – как испытание. Мама еще и крестную мою, тетю Лену, спасла. Ее собирались отправить на принудительные работы в Германию, но мама выписала справку, что у Лены открытая форма туберкулеза. Чахоточных на работы не брали.

Юная Нина Гудкова (справа) с подругой Еленой.

Я маленький был, и многое помню смутно. Но я очень благодарен Василию Михайловскому, который помнил гораздо больше и с которым мы до конца его дней общались как с другом семьи. Будучи зампредседателя Всеукраинской ассоциации евреев-узников гетто и концлагерей, он многое сделал для памяти о Бабьем Яре, о тех, кто спасся и спасал. Жаль, что его с нами уже нет...

"Когда немец приказал евреям и коммунистам выйти из строя, папа чуть было не шагнул вперед, но сослуживец-украинец дернул за руку"

У журналистки OBOZREVATEL сохранились воспоминания Василия Васильевича – очевидца самой страшной для Киева, да и для всей Украины трагедии ХХ века. В 80-ю годовщину Бабьего Яра мы не можем их не процитировать.

"Мое настоящее имя – Цезарь Кац, и все домашние звали меня Цезик, – вспоминал Василий Михайловский. – Папа – Петр Соломонович Кац, мама – Ципа Павловна Зильберштейн. Были еще старший брат Павлик и бабушка. Вскоре после того, как родился я, мама умерла: оторвался тромб. Когда мать умирает, прежде чем ребенку дали имя, его, согласно еврейской традиции, называют по первой букве ее имени, так я и стал Цезарем.

"Мое настоящее имя – Цезарь Кац, и все домашние звали меня Цезик...".

Семья наша была обеспеченной (папа работал директором кафе на Крещатике) и жила на улице Костельной. Помню какие-то отрывки детства – как брат с друзьями, смеясь, бегут от меня по этой улице, а я стою и хнычу: им не нравилось возиться с малышом, а мне, наоборот, хотелось играть с ними... Воспитанием нашим занималась, в основном, няня Надя (вообще-то, по документам она Анастасия была, но все почему-то Надей звали), сельская женщина, которая в 30-е годы пешком пришла в Киев из-под Мариуполя, спасаясь от голода.

Когда началась война, папа записался добровольцем на фронт, а мы с няней и бабушкой должны были эвакуироваться. Но что-то пошло не так, на какой-то станции под Нежином эшелон задержали, никто не знал, как долго он простоит: тогда вглубь страны вывозили, в первую очередь, оборудование заводов и фабрик, чтобы не досталось немцам, а люди должны были ждать. Старшие решили, что Надя со мной выйдет поискать каких-то припасов. А когда мы вернулись на станцию, не застали бабушку и брата: эшелон ушел без нас.

Позже я узнал, что родные добрались до Москвы, где их принял наш дядя-музыкант, который вырастил Павлика как родного сына. И когда мы спустя годы нашли друг друга и стали общаться, все удивлялись: как это так, что один брат – Павел Петрович Кац, а второй – Василий Васильевич Михайловский? А тогда что было делать? Надя вернулась со мной, четырехлетним, в Киев, в нашу квартиру: больше некуда.

28 сентября 1941 года я увидел папу – тогда еще не понимал, что в последний раз... Он попал в плен, был в лагере на Дарнице, потом их перегоняли в другой концлагерь, на улицу Керосинную. В дарницком он чудом избежал расстрела. Когда немец приказал евреям и коммунистам выйти из строя, папа чуть было не шагнул вперед, но сослуживец-украинец дернул за руку: "Петро! Куди?!".

"Жидёнка завтра в Бабий Яр веди", – сказала дворничка Наде"

Пленных, которые были измучены и не могли идти, немцы пристреливали по дороге. Папа тоже был без сил, упал, но конвоир, видимо, не заметил... Потихоньку отец добрел-дополз до нашей квартиры, думал там помыться, переодеться – а застал меня и Надю. Но встреча была недолгой: пришла дворничка, привела полицаев. Папа им не дался, бросился бежать через черный ход, но, видимо, и там его ждали. Если не сразу убили, то на следующий день, с тысячами других... О его судьбе мы с братом так ничего и не узнали.

"Жидёнка завтра в Бабий Яр веди", – сказала дворничка Наде. Ну а та разве знала? Утром собрала кое-какие пожитки, да и пошли... Правда, молочница наша будто чувствовала: "Надька, дура неграмотная! Сама на смерть идешь и дитя тащишь! Паспорт, паспорт хоть перед собой держи!". Та послушалась, достала паспорт, где написано, что она украинка.

Но беды все равно никто не чувствовал: люди шли в Бабий Яр целыми семьями, очень большими, по 20–30 человек, с подводами, на которых лежали узлы, стояли сундуки... Большинство евреев поверило в обещанную Палестину. Кто-то думал, ну, в крайнем случае, поселят в каком-то там гетто, но не убьют же всех!

Я устал, а Наде тяжело было нести меня на руках, и она усадила меня на чей-то воз. Там стояла сумка, полная игрушек: куклы, дудочки, барабан... Я потянулся к ним, но няня запретила брать: "Цезик, это чужое!". Годы спустя я рассказал об этом Илье Левитасу, замечательному нашему историку, 34 книги о Холокосте написавшему, и мое воспоминание об игрушках натолкнуло его на мысль, каким должен быть памятник детям, погибшем в Бабьем Яру. В 2001-м его установили: это сломанные куклы – сломанные маленькие жизни...

Воспоминание об игрушках натолкнуло Илью Левитаса на мысль, каким должен быть памятник детям, погибшем в Бабьем Яру

Уже на улице Мельникова началась давка: немцы ругались, подгоняли людей, били прикладами, люди спотыкались, падали, жуткие овчарки лаяли и рвались с поводов... Я на всю жизнь испугался собак: те овчарки иногда снятся и сейчас. И еще с того дня у меня страх перед колоннами людей. Уже даже после войны, когда я видел, как пленных ведут, я прижимался как можно сильнее к кому-то из взрослых...

Няня подхватила меня на руки, но ее кто-то пнул, и мы упали на противотанковый еж. Я больно ударился, разбил голову (шрам остался на всю жизнь) и громко заплакал. Надя уронила паспорт, кто-то помогал нам подняться и... В буквальном смысле слова схватил за шкирки и выволок из колонны: "Нечего вам тут делать, пошли вон!".

"Нина Никитична делала все, чтобы мы выжили. Даже пробилась к бургомистру, чтоб разрешил старшим детям собирать объедки у ресторана "Театральный"

Несколько дней мы прятались в подвалах, ночевали в развалинах ЦУМа, питались тем, что давали нянины знакомые: кто хлеба вынесет, кто луковицу, кто яблоко... Бродяжничали, в общем. Но было ясно, что долго так продолжаться не может. Надя узнала: есть такой детсад, который стал приютом, – и повела меня туда. На клочке бумаги углем нацарапала "Вася Фомин" (ее фамилия – Фомина, Анастасию Фомину тоже признали праведницей народов мира), оставила меня под дверью, а сама за углом притаилась: заберут или нет?

Забрали.

Нина Никитична Гудкова, заведующая, сразу поняла, что я еврейский мальчик. Кучеряшки остригла, рассказала, где прятаться, как себя вести и что отвечать, если спросят. Дети, которые остаются сиротами, очень быстро взрослеют. Если вы видели сирот, Аня, не могли не заметить: вроде бы маленький, а такой тысячелетний взгляд...

Мы в те годы узнали все сразу: и что такое остаться одному, и что такое голод, и что такое смерть. Те, кому был год-полтора или кто слабенький совсем был, не выживали. Я привязался к одной девочке, Людочке. Она уже даже не вставала с постели – я взялся за ней присматривать, давал попить воды... И вот однажды утром просыпаюсь, подхожу к ее кроватке, а ее нет. "Где моя Людочка?" – спрашиваю. А Нина Никитична говорит: "Вася, ее нет". Во мне будто что-то сломалось: стало понятно, что "нет" – это навсегда.

Нина Никитична делала все, чтобы мы могли выжить. Даже пробилась на прием к бургомистру, чтоб разрешил старшим детям собирать объедки у ресторана "Театральный". А потом, тоже с его разрешения, над нами взяли шефство работники бойни. Каждую неделю приносили ведро крови, на дне которого лежали потроха и даже, случалось, куски мяса.

Мечта у нас, у сирот, была одна: каждый хотел, чтобы его нашли родственники или забрал какой-то добрый человек. Я тоже хотел, но меня никто не выбирал. Я был похож на больного вороненка: большеглазый, оборванный, несчастный, со вздувшимся животом, ножки-палочки... Перед отступлением немцы отправили все детдома подальше от города, так мы оказались в Ворзеле. "Как же меня здесь найдут? – думал я. – Меня же придут забирать туда, а я тут". Постоянно приставал к тетке-санитарке: "А меня никто не искал? А за мной никто не приходил? Когда уже за мной придут?". Как-то раз она отмахнулась: "Отцепись ты! Завтра". Так, как я ждал того завтра, я ничего и никогда не ждал.

С утра караулил у кабинета Нины Никитичны – и вдруг увидел, что к ней идут статный мужчина и красивая чернявая женщина. Мне они сразу понравились, и я бросился к ним: "Папочка! Мамочка! Это я, ваш сын Вася! Где же вы были так долго, я так вас ждал!". Они на минуту онемели, а потом мужчина прижал меня к себе и сказал: "А я, сынок, тоже Вася. А маму Берта зовут".

У них не было своих детей, и они решили взять сироту из приюта. Приехали за девочкой, но усыновили мальчика. Василий Иванович Михайловский был доктор, и очень хороший – как говорят, от Бога. Он выходил меня, и я уже не был похож на оборвыша. А все, кто видел нас с мамой, говорили: "Как ваш мальчик на Берту Савельевну похож! Говорят, сын на маму похож – значит, счастливый по жизни...".

Маленький Вася Михайловский с приемными родителями Василием Ивановичем и Бертой Савельевной.

Мои приемные родители в годы оккупации тоже натерпелись: как вы понимаете, мама Берта была еврейкой. Ее мать, моя добрая бабушка Песя, не хотела выдавать дочку за Михайловского – сына православного священника, да еще с таким "клеймом": троих братьев в 30-е годы упекли в ГУЛАГ! Но будущий зять покорил ее тем, что... выучил идиш. Только для того, чтобы найти общий язык с тещей, которая дома почти не говорила ни по-украински, ни по-русски, только на своем родном.

До войны папа Вася скитался по городам: в одном поработает, в больнице порядок наведет – и переезжает в другой, когда энкавэдисты начинают присматриваться. А в военное время так вообще житья не стало: жена и теща – еврейки, каждый день сиди и бойся расстрела. Он купил маме паспорт на имя Веры Савельевны Михайловской, но документ не был надежной защитой. Приходилось прятать родственниц, и он их прятал... в морге и инфекционном отделении. Бабушка шла к тифозным больным, а маму отец клал к мертвым, чтобы осталась в живых...

Он рассказывал, что в Кировограде, где они жили, по соседству жил немецкий доктор, который иногда приходил поболтать. Однажды с ним пришел пьяный офицер. Мама с бабушкой успели спрятаться, а папе он дуло к виску приставил: "Юде???". "Найн, найн!" – закричал доктор-немец. Тот немного успокоился и ушел. "Васенька, это что, мука у тебя на голове?" – удивилась бабушка, выйдя из своего "укрытия". А потом поняла: "Сыночек, да ты же весь седой!"

Был еще случай, когда санитарка пьяная, которая с немцем таскалась, на папу пальцем указала: "Юде! Юде идет!". Обижена за что-то была. Немец избил папу, половину зубов выбил... Но стрелять сразу не стал – заставил штаны снять. Увидел, что не юде, и ушел. Вот так мы жили, и не дай Бог никому и никогда так жить.

Каждый год я прихожу в Бабий Яр и думаю о десятках тысяч тех, кто оттуда не вернулся. Сколько книжек они могли написать! Сколько красивых домов построить! Сколько изобрести лекарств, нужных людям машин, сколько детей родить и вырастить – умных, красивых, талантливых... Но нашлись же нелюди, которые быстро все порешали: этих, этих и тех – уничтожить. Эти будут жить, а те – не заслуживают. Чудовищная трагедия, унесшая столько жизней! И столько жизней сломавшая...".

Приемный отец Василия Михайловского Василий Иванович тоже в списках праведников народов мира. Как и жена одного из его замученных в советских лагерях братьев Марта, и племянница Маруся. Их история также похожа на кино, которое нельзя смотреть без слез. На самом деле Марта была француженкой, и звали ее Шатель. А если ты иностранка, да еще в СССР, да еще муж репрессирован... Несмотря ни на что, Марта-Шатель сумела сохранить способность жалеть и сострадать, и в годы оккупации они с дочкой прятали еврейского парня Сашу. Потом он ушел на фронт, а вернувшись с войны, разыскал спасительниц и женился на Марусе.

Герой нашей истории, Василий Васильевич Михайловский, он же Цезарь Петрович Кац, прожил 83 года. 8 сентября 2020-го его не стало: стойкий и мужественный свидетель трагедии в Бабьем Яру отчаянно боролся с онкозаболеванием, но победить его, увы, не смог.

OBOZREVATEL продолжит знакомить вас с историями тех, кто спасся из Бабьего Яра и кто рисковал жизнью, чтобы спасти других.

Как сообщал OBOZREVATEL, президент Владимир Зеленский присвоил звание Героя Украины историку Илье Левитасу посмертно.